«Автограф Сталина»: Григорий Акташ встретился с Хасаном Туфаном

Предлагаем вниманию читателей его воспоминания об этой встрече – материал предоставила чувашская республиканская газета «Сувар». Текст переведен с чувашского на русский язык. 

9 мая 1961 года Дворец культуры Приволжского района Казани был полон нарядно одетыми людьми. В праздничный зал стекались рабочие завода, каменщики, студенты, пенсионеры – сюда пришли те, кому была дорога поэзия и музыка. В этот вечер проходил дружеский литературно-музыкальный праздник чувашского и татарского народов.

Торжество открыл председатель правления Союза писателей Татарской АССР Афзал Шамов. Затем ответственный секретарь Союза чувашских писателей Илпек Микулай рассказал о жизни и творчестве своих коллег. Со сцены звучали стихи: народный чувашский поэт Петер Хусанкай читал их по-чувашски и по-русски, выступали поэты Александр Алга и Стихван Шавли. Юмористический рассказ Владимира Ухлина зал принял особенно тепло.

Татарскую сторону представляли хорошо известные поэты: Хасан Туфан, Сибгат Хаким, Заки Нури, Мухаммет Садри, а также русский поэт Геннадий Паушкин. Они читали стихи о дружбе народов, о единстве судеб и памяти. Вместе с ними на трибуну поднимались Федор Савгачев, Порфирий Афанасьев и автор этих строк.

В концерте, продолжившемся почти до ночи, звучали песни на разных языках. Большим успехом пользовался Казанский чувашский рабочий хор. Талантливая певица Альфия Авзалова легко переходила от татарских и башкирских напевов к далекой индийской песне «Лунная ночь». Студент Казанской консерватории Михаил Беляков пел с такой искренней, почти детской чистотой, что зал замер. Со сцены звучали и русские, и украинские, и узбекские, и удмуртские мелодии.

После концерта мы уже собирались расходиться по домам. Ко мне подошел живущий в Казани чувашский писатель Василий Юдин:

– Давай ка, Григорий, пойдем вместе. Твой земляк Хасан Туфан хочет с тобой встретиться. Ему понравилось стихотворение, которое ты читал, он хотел бы поговорить.

Я прочитал в тот вечер стихотворение на чувашском языке «Руки». В нем были строки о том, что эти руки привыкли к холоду зимы, огня они нисколько не опасались, худые они, но если поймают…

Василий Николаевич провел меня в небольшую комнату за сценой. Я растерялся: здесь за столом сидели все писатели, которые еще недавно были в президиуме. Стол был расставлен блюдами и напитками, писатели общались, шутили. Увидев меня, Петр Петрович поднялся, подвел к сидевшему рядом невысокому, худощавому человеку:

– Вот он, Хасан, ваш деревенский парень, который хорошо пишет, – сказал он и посадил меня напротив.

— Исэнмесез, авылдаш, – тепло поприветствовал меня тот и крепко пожал руку. — Значит, эти руки привыкли к работе. Расскажи, что еще они умеют?

Я, как мог, прочитал отрывок в русском переводе. Хасан Туфан слушал внимательно, иногда поглядывая на Петера Хузанкая:

– Видишь, друг Петруха, какие у нас растут молодые руки, – сказал он, по детски похлопав меня по плечу. – Читай дальше, только не торопись.

Я читал, а сам боялся поднять глаза: что скажут мастера, как оценят?

– Ладно, брат, порадовал, – наконец произнес Хасан Туфан. – Время у тебя ещё есть? Где живешь, где работаешь?

– Учусь сейчас в Казани, работаю старшим инспектором по социальному обеспечению в Аксубаевском районе, сотрудничаю с редакцией «Красного Знамени», – ответил я.

– Значит, сегодня ночуем у меня вдвоем, поближе познакомимся, – повернулся он к Хузанкаю. – Так ведь, друг Петруха?

Я подумал тогда: «Вот это настоящая дружба – как сельская, простая и надежная».

– Нет ничего лучше, Хасан, когда односельчане держатся вместе, – улыбнулся Петр Петрович.

После банкета Хасан Туфан повел нас с Василием Юдиным к себе домой, на улицу Маяковского. Жил он тогда с дочерью Гульгиной. Жена не дождалась его из тюрьмы – умерла раньше. Лишь в ту ночь я по-настоящему понял, кто такой Хасан Туфан.

Он оказался моим земляком – из села Старая Киреметь. В годы репрессий его объявили «врагом народа», и семнадцать лет жизни он провел в тюрьмах и лагерях. В Казань вернулся только в 1956 году и в родной деревне еще ни разу не был. Мы проговорили с ним до утра, лежа на мягкой постели, разостланной заботливыми руками Гульгены. Позже известный татарский писатель Вагиз Кашапов ярко опишет наши беседы в своем романе. Утром дядя Хасан меня не отпустил:

– Сегодня выходной, брат. Пойдем в баню, – сказал он по чувашски, удивительно чисто и мягко.

Возражать было неловко: позвали – значит, надо идти. В бане я сначала все время отворачивался, стесняясь смотреть на дядю Хасана. Плескался в своем тазу, делая вид, что очень занят.

И вдруг он подходит ко мне, протягивает мягкую губку:

– Потри мне спину.

Я вскочил, взял губку – считал честью помыть спину поэту. Подошел и застыл. Руки не поднимались: вся его спина была иссечена желтовато синеватыми рубцами, толстыми, как ременные веревки.

– Потри, потри, брат, чему удивляешься? – спокойно сказал он.

– Боюсь, – вырвалось у меня.

– Не бойся. Они уже высохли. Это автограф Сталина, на память. Сотрешь еще, – добавил он почти по-детски ласково.

Так я увидел на живом человеке «памятное письмо» «отца народов» – то, о чем в газетах тогда говорили осторожно и вполголоса.

Хасан Туфан много рассказывал о следствии, лагерях, ссылке, о том, как спустя годы прочитал доклад Никиты Хрущева и поблагодарил его за развенчание культа личности. Преимущества новой, хрущевской оттепели были, но шрамы на его спине напоминали о прошлом. Даже когда жить стало легче, слишком многим это облегчение уже не могло помочь.

Я часто вспоминаю тот банный пар, дядю Хасана с его «автографом Сталина», вспоминаю и других – Хузанкая, Краснова-старшего Василия Митту, Краснова Асли. Они «отправленные на отдых» властью, вернулись из лагерей с такими же «памятными знаками».

В 2000 году, когда отмечали 100 летний юбилей Хасана Туфана, в наше село приехал Президент Татарстана Минтимер Шаймиев. У памятника перед домом музеем поэта я прочитал своё стихотворение. Никогда не забуду теплых слов заместителя председателя Госсовета РТ Роберта Миннуллина и крепкого рукопожатия Президента после моего дрожащего чтения. Этот миг, как и шрамы на спине дяди Хасана, навсегда остался глубокой чертой в моей памяти.

И пока мы помним его боль и его стих, пока в наших селах звучат чувашское и татарское слова, есть надежда, что Бог убережет и нас, и наших детей, и внуков, чтобы им никогда не пришлось получать такие «автографы истории».

Фото из архива газеты «Сувар».